Сказки про деревья
О том, как полярная березка очутилась на берегах Оки, как выбирали самое-самое дерево, про шелест прошедших лет в листве дубов и про тайное универсальное заклинание. Нет, может, жизнь деревьев размеренна и не суетлива, но скучной её не назовёшь.
О берёзке-путешественнице, о лавре-выскочке, о дубе в Коломенском и не только
Шелест прошедших лет над Москвой-рекой и неуёмный Барабашка
Дуб в Коломенском
Златая цепь на дубе том…
Цепь была вовсе не золотая, а железная и была не на дубе, а лежала на земле, огораживая площадку вокруг огромного дуба. Время от времени железные столбушки старались приподнять цепь над землёй, но как только цепь немного отходила от столбушка, она снова падала на землю. Лисёнка разочарованно смотрела то на цепь, то на дуб. Она сразу поняла, что кота, да ещё ученого, тут искать бесполезно.
– А уж на картинке-то было нарисовано настоящее Лукоморье! Правда, без кота. Ну что они такую неправду в рекламе рисуют! - пробормотала Лисёнка.
Лисёнка была уже большая и не верила в сказки. Почти не верила, но на всякий случай всегда старалась проверить, а вдруг… Вот и теперь, то есть на самом деле не теперь, а вчера, когда Лисёнка рассматривала картинки в книжке про музей в Коломенском, она увидела на одной из страниц могучий дуб, так похожий на тот, что у Лукоморья, что Лисёнка попыталась отыскать кота и спрятавшуюся в ветвях русалку. Поэтому, когда бабушка предложила поехать завтра а Коломенское, Лисёнка обрадовалась и даже уговорила Неврушку, свою сестричку, поехать вместе и прокатиться на кораблике по Москва-реке. Неврушка была на три года старше, поэтому про кота и русалку говорить ей было бесполезно, а вот кораблик, да ещё с мороженным, это совсем другое дело. Тем более, что хоть на дворе и стоял сентябрь, но на небе ярко сияло солнце, и дни стояли по-летнему тёплые, даже жаркие.
Все уже прошли мимо коломенской церкви на крутой берег Москвы-реки, с которого было видно далеко-далеко, откуда открывался чудесный вид на дали Замоскворечья и где начиналась длинная лестница, ведущая вниз, к причалу, как вдруг Лисёнке показалось, что рядом кто-то вздохнул. Вздохнул тихо и, если так можно сказать о вздохе, протяжно, даже задумчиво. Так может вздыхать только кто-то очень большой. По-настоящему большой. Кроме дуба, никого и ничего подходящего вокруг не было.
– Жаль, что с нами нет Барабашки, он бы мог поговорить с дубом, - вслух подумала Лисёнка.
– А ты сама что, не можешь? – раздалось поблизости.
– Конечно, не могу. Барабаша, ты же это отлично знаешь, зачем дразнишься? Ой, а как ты здесь оказался? Ты же сказал, что в Москву не поедешь, а останешься на чердаке, чтобы выспаться, а то тебя по осени всё время в сон клонит.
– Ну да, клонит. Вот я вздремнул и оказался здесь, с вами.
– Как? Только не говори, что ты умеешь путешествовать во сне.
– Ну да, во сне не каждый может! – усмехнулся Барабашка.
– А ты, значит, можешь?
– Во сне – нет, а в машине – запросто.
– Барабашка, ты, может, и невидимый, но место-то всё равно занимаешь, а у нас в машине и без тебя было так тесно, что я насилу втиснула свой рюкзачок рядом с собой у двери!
– У вас, может, и тесно, а в багажнике места было полно.
– Барабашка, ты что, спрятался в багажнике? Ты что, не знаешь, что там ездить нельзя?
– Знаю, знаю, только я не нарочно. Помнишь, ты попросила принести плед? Ну, я и принёс, спросил, куда его положить, а ты крикнула “Сунь в багажник”, а я подумал, что засовывать такой прекрасный тёплый плед как какую-то тряпку нехорошо, сложил его и аккуратно уложил в багажник. А потом подумал, вдруг ваша машина по пути сломается, и вам придётся ночевать на дороге, ты и сестричка завернётесь в плед, а плед окажется не очень тёплым, а ночь окажется очень холодной, всё-таки на дворе хоть и лето, да только оно не настоящее, а бабье лето, по ночам чуть что вода не замерзает, может, надо взять ещё что-нибудь. Я и решил проверить плед на теплоту. Плед оказался таким тёплым и мягким, что я сразу уснул, ты же знаешь, как меня по осени в сон тянет, что твоего Михайлу Потапыча. А проснулся уже в Москве. Что же мне было, просить отвезти меня обратно? Я и решил поспать ещё немножко, пока дед с бабушкой не вернутся к себе домой. А вы приехали в Коломенское и вытащили плед из багажника, чтобы было на чём присесть на берегу. А меня не заметили, и просто стряхнули с пледа, как какой-нибудь пакет с мусором. Но я не хотел ни на кого обижаться в такой чудесный день и решил вместе с вами прогуляться по Коломенскому. А вы даже и не заметили.
– Да как же тебя заметишь, когда ты невидимый!
– Если бы захотели, то заметили.
Лисёнка знала, что Барабашке просто захотелось съездить со всеми в Москву, только он боялся, что его не возьмут, и половину истории с багажником просто сочинил. Барабашка, как и все, мог приврать по мелочам, особенно для красного словца, но он никогда не пользовался своей невидимостью, если считал, что это нечестно. Если бы он попросился в Москву и услышал, что его не возьмут, он бы остался на чердаке. Может, путешествовать без спросу в багажнике не очень хорошо, но по крайней мере он никого не обманывал и не прикрывался своей невидимостью.
– Ладно, ладно, Барабашенька, ты понимаешь, что говорит этот дуб? А сам поговорить с ним можешь?
– Конечно, могу, – Барабашка даже обиделся, – ты что, не помнишь, что мой дядька – Леший, а он почитай что с одними деревьями и разговаривает, вот и я у него перенял. Я только с кактусами стараюсь не говорить, а то у них такие колючие слова, что хочется отойти подальше, чтобы не уколоться.
Лисёнка услышала, как зашуршала листва под ногами Барабашки, когда тот направился к дубу.
– Зачем он туда пошёл? – подумала Лисёнка. Но Барабашка сам остановился, обернулся (Лисёнка поняла это, потому что листья зашуршали в её сторону), и сказал:
– Подожди немного, я пойду, спрошу у дуба, не хочет ли он поговорить с нами.
– А отсюда не можешь?
– Нет, отсюда не получится, придётся кричать на весь парк, а может, он не хочет, чтобы все знали, что он собирается поболтать с сопливой девчонкой.
– Это я-то сопливая девчонка? А сам-то, сам! Дрессированный хомяк-переросток, вот ты кто! Да и кто чего сможет услышать, когда никто вас не понимает, думают, что это листва шуршит и сучья потрескивают! И зачем эти церемонии, если я хочу только поздороваться и кое-что спросить?
– Во-первых, услышат все дубы вокруг, да и остальные деревья тоже. Или ты думаешь, что они друг с другом не разговаривают и весь свой долгий век играют в молчанку? И нечего обзываться!
– Ты первый начал!
– Я не обзывался, это я чтобы тебе понятней было.
– Что понятней? Тут нечего понимать, Барабашка-обзывашка!
– Я так и подумал, что ты не поймешь.
– А чего, ну чего тут понимать?
– Не чего, а что, – поправил Барабашка.
– Ну, что, – огрызнулась Лисёнка, – тоже мне, грамотей нашёлся. Профессор кислых щей.
Барабашка сделал вид, что не расслышал.
– Представь, что ты увидела старого-престарого, всеми уважаемого мудреца, который дремлет над раскрытой книгой, а когда открывает глаза, то вместо того, чтобы продолжить читать, думает, хватит ли у него сил пережить зиму. Тут ты подлетаешь к нему и кричишь: “Дед, ты чего спишь, давай поболтаем, а то мне скучно!”
– Этот дуб – старый мудрец? – удивилась Лисёнка.
– Мудрец? - переспросил Барабашка. – Не знаю. Что старый, так это точно, ему уже считай полтысячи лет, а вот мудрец… Во всяком случае за полтысячи лет он всякое повидал. И князей, и разбойников, и иноземных послов. Говорят, что Пётр Первый, когда был маленьким мальчиком, любил устраивать в дубраве, что росла вокруг, потешные бои. Теперь от той дубравы уцелело только с десяток деревьев.
Лисёнка снова внимательно посмотрела на дуб, на его узловатые корни, на дупла в стволе, которые оставило безжалостное время, на людей, присаживающихся на цепь, чтобы сфотографироваться на фоне дуба, и на кварталы домов за Москвой-рекой.
– А ведь когда-то там шумели дремучие леса, – подумала она. Ей стало очень жаль старый дуб, такой одинокий в этом парке, полном людей. И ещё она подумала, что цепь вокруг дуба, рядом с которой толпятся любопытные, ничуточки не похожа на ту, по которой мог бы ходить учёный кот, а больше напоминает ограждение вокруг клетки с орангутангом. Или вокруг скелета динозавра в палеонтологическом музее.
Лисёнке показалось, что дуб смотрит на неё.
Дуб действительно смотрел в сторону Лисёнки, только не на неё, а на далёкий горизонт. Он не был волшебником из сказок, который всё знает и всё умеет, он был живой памятью. Одно дело прочитать про медный бунт в учебнике по истории, и совсем другое услышать того, кто сам ходил в Коломенское и спасся из Москвы-реки, в которую стрельцы загоняли бунтовщиков. Он помнил всё, что случилось с ним и вокруг него. Он был собирателем истории. Истории, а не историй. Часть истории творилась на его глазах. Он помнил, как мимо него, впереди потешных полков, маршировал мальчик Петя. И как любил Петр Первый, император Всероссийский, плавать на яхте из Москвы туда, где прошли его детские годы..
Дуб был деревом и не мог сдвинуться с места, поэтому осенью он просил птиц, которые садились на его ветви отдохнуть перед дальней дорогой и подкрепиться желудями, вернуться к нему весной и рассказать о том, что они видели в тех краях, где провели зиму. Вот и сейчас он смотрел на стайку дроздов, уже плохо различимую, но всё ещё видневшуюся над горизонтом.
Стайка исчезла из вида и Лисёнка поняла, что теперь дуб смотрит прямо на неё. Листья, которых много ещё оставалось в его кроне, громко зашелестели, как будто кто-то встряхнул рядом коробку с мишурой, постепенно затихли, и Лисёнка почувствовала, что её заметили, и что она тоже может войти в историю.
– Барабашка, он что-то сказал? – прошептала она.
– Ну да, только зачем шептаться, тут нет никаких секретов.
Барабашка ненадолго замолчал. Было видно, вернее, слышно, как он переминается и шевелит листья у себя под ногами, как будто сомневается, стоит ли Лисёнке знать, о чём говорил дуб.
– Он сказал, – наконец продолжил Барабашка, – что давно не видел девочки, которая умеет слушать шелест прошедших лет, и что надо её запомнить. На всякий случай. Может быть, когда-нибудь она сама станет историей.
Лисёнка никак не могла решить, что ей делать: обижаться на то, что её припасли “на всякий случай” или гордиться доверием старого дуба, который посчитал, что она может войти в историю. Была бы ромашка, она погадала бы на ромашке, но сейчас не сезон, ромашки не растут. Она уже совсем собралась посоветоваться с Барабашкой – а что тут такого? – как вдруг услышала, что её издали громко зовут по имени.
– Лисёнка, ну чего ты там застряла, корабль через пять минут отчаливает, пойдём скорее, а то следующий будет только через полчаса! - услышала Лисёнка и увидела Неврушку, которая стояла у причала, махала руками и звала её к себе.
– Не “чего”, а “что”, – машинально поправила про себя Лисёнка. Она вспомнила, как огрызнулась на Барабашку и мысленно попросила у него прощения.
Лисёнка последний раз взглянула на дуб и тихо сказала:
– Барабашка, давай, поговорим с дубом в другой раз, когда вокруг не будет столько народа. Лучше весной.
Лисёнка подошла к лестнице, ведущей вниз, к причалу, и громко крикнула:
– Иду!
– Уже иду!
Цепь была вовсе не золотая, а железная и была не на дубе, а лежала на земле, огораживая площадку вокруг огромного дуба. Время от времени железные столбушки старались приподнять цепь над землёй, но как только цепь немного отходила от столбушка, она снова падала на землю. Лисёнка разочарованно смотрела то на цепь, то на дуб. Она сразу поняла, что кота, да ещё ученого, тут искать бесполезно.
– А уж на картинке-то было нарисовано настоящее Лукоморье! Правда, без кота. Ну что они такую неправду в рекламе рисуют! - пробормотала Лисёнка.
Лисёнка была уже большая и не верила в сказки. Почти не верила, но на всякий случай всегда старалась проверить, а вдруг… Вот и теперь, то есть на самом деле не теперь, а вчера, когда Лисёнка рассматривала картинки в книжке про музей в Коломенском, она увидела на одной из страниц могучий дуб, так похожий на тот, что у Лукоморья, что Лисёнка попыталась отыскать кота и спрятавшуюся в ветвях русалку. Поэтому, когда бабушка предложила поехать завтра а Коломенское, Лисёнка обрадовалась и даже уговорила Неврушку, свою сестричку, поехать вместе и прокатиться на кораблике по Москва-реке. Неврушка была на три года старше, поэтому про кота и русалку говорить ей было бесполезно, а вот кораблик, да ещё с мороженным, это совсем другое дело. Тем более, что хоть на дворе и стоял сентябрь, но на небе ярко сияло солнце, и дни стояли по-летнему тёплые, даже жаркие.
Все уже прошли мимо коломенской церкви на крутой берег Москвы-реки, с которого было видно далеко-далеко, откуда открывался чудесный вид на дали Замоскворечья и где начиналась длинная лестница, ведущая вниз, к причалу, как вдруг Лисёнке показалось, что рядом кто-то вздохнул. Вздохнул тихо и, если так можно сказать о вздохе, протяжно, даже задумчиво. Так может вздыхать только кто-то очень большой. По-настоящему большой. Кроме дуба, никого и ничего подходящего вокруг не было.
– Жаль, что с нами нет Барабашки, он бы мог поговорить с дубом, - вслух подумала Лисёнка.
– А ты сама что, не можешь? – раздалось поблизости.
– Конечно, не могу. Барабаша, ты же это отлично знаешь, зачем дразнишься? Ой, а как ты здесь оказался? Ты же сказал, что в Москву не поедешь, а останешься на чердаке, чтобы выспаться, а то тебя по осени всё время в сон клонит.
– Ну да, клонит. Вот я вздремнул и оказался здесь, с вами.
– Как? Только не говори, что ты умеешь путешествовать во сне.
– Ну да, во сне не каждый может! – усмехнулся Барабашка.
– А ты, значит, можешь?
– Во сне – нет, а в машине – запросто.
– Барабашка, ты, может, и невидимый, но место-то всё равно занимаешь, а у нас в машине и без тебя было так тесно, что я насилу втиснула свой рюкзачок рядом с собой у двери!
– У вас, может, и тесно, а в багажнике места было полно.
– Барабашка, ты что, спрятался в багажнике? Ты что, не знаешь, что там ездить нельзя?
– Знаю, знаю, только я не нарочно. Помнишь, ты попросила принести плед? Ну, я и принёс, спросил, куда его положить, а ты крикнула “Сунь в багажник”, а я подумал, что засовывать такой прекрасный тёплый плед как какую-то тряпку нехорошо, сложил его и аккуратно уложил в багажник. А потом подумал, вдруг ваша машина по пути сломается, и вам придётся ночевать на дороге, ты и сестричка завернётесь в плед, а плед окажется не очень тёплым, а ночь окажется очень холодной, всё-таки на дворе хоть и лето, да только оно не настоящее, а бабье лето, по ночам чуть что вода не замерзает, может, надо взять ещё что-нибудь. Я и решил проверить плед на теплоту. Плед оказался таким тёплым и мягким, что я сразу уснул, ты же знаешь, как меня по осени в сон тянет, что твоего Михайлу Потапыча. А проснулся уже в Москве. Что же мне было, просить отвезти меня обратно? Я и решил поспать ещё немножко, пока дед с бабушкой не вернутся к себе домой. А вы приехали в Коломенское и вытащили плед из багажника, чтобы было на чём присесть на берегу. А меня не заметили, и просто стряхнули с пледа, как какой-нибудь пакет с мусором. Но я не хотел ни на кого обижаться в такой чудесный день и решил вместе с вами прогуляться по Коломенскому. А вы даже и не заметили.
– Да как же тебя заметишь, когда ты невидимый!
– Если бы захотели, то заметили.
Лисёнка знала, что Барабашке просто захотелось съездить со всеми в Москву, только он боялся, что его не возьмут, и половину истории с багажником просто сочинил. Барабашка, как и все, мог приврать по мелочам, особенно для красного словца, но он никогда не пользовался своей невидимостью, если считал, что это нечестно. Если бы он попросился в Москву и услышал, что его не возьмут, он бы остался на чердаке. Может, путешествовать без спросу в багажнике не очень хорошо, но по крайней мере он никого не обманывал и не прикрывался своей невидимостью.
– Ладно, ладно, Барабашенька, ты понимаешь, что говорит этот дуб? А сам поговорить с ним можешь?
– Конечно, могу, – Барабашка даже обиделся, – ты что, не помнишь, что мой дядька – Леший, а он почитай что с одними деревьями и разговаривает, вот и я у него перенял. Я только с кактусами стараюсь не говорить, а то у них такие колючие слова, что хочется отойти подальше, чтобы не уколоться.
Лисёнка услышала, как зашуршала листва под ногами Барабашки, когда тот направился к дубу.
– Зачем он туда пошёл? – подумала Лисёнка. Но Барабашка сам остановился, обернулся (Лисёнка поняла это, потому что листья зашуршали в её сторону), и сказал:
– Подожди немного, я пойду, спрошу у дуба, не хочет ли он поговорить с нами.
– А отсюда не можешь?
– Нет, отсюда не получится, придётся кричать на весь парк, а может, он не хочет, чтобы все знали, что он собирается поболтать с сопливой девчонкой.
– Это я-то сопливая девчонка? А сам-то, сам! Дрессированный хомяк-переросток, вот ты кто! Да и кто чего сможет услышать, когда никто вас не понимает, думают, что это листва шуршит и сучья потрескивают! И зачем эти церемонии, если я хочу только поздороваться и кое-что спросить?
– Во-первых, услышат все дубы вокруг, да и остальные деревья тоже. Или ты думаешь, что они друг с другом не разговаривают и весь свой долгий век играют в молчанку? И нечего обзываться!
– Ты первый начал!
– Я не обзывался, это я чтобы тебе понятней было.
– Что понятней? Тут нечего понимать, Барабашка-обзывашка!
– Я так и подумал, что ты не поймешь.
– А чего, ну чего тут понимать?
– Не чего, а что, – поправил Барабашка.
– Ну, что, – огрызнулась Лисёнка, – тоже мне, грамотей нашёлся. Профессор кислых щей.
Барабашка сделал вид, что не расслышал.
– Представь, что ты увидела старого-престарого, всеми уважаемого мудреца, который дремлет над раскрытой книгой, а когда открывает глаза, то вместо того, чтобы продолжить читать, думает, хватит ли у него сил пережить зиму. Тут ты подлетаешь к нему и кричишь: “Дед, ты чего спишь, давай поболтаем, а то мне скучно!”
– Этот дуб – старый мудрец? – удивилась Лисёнка.
– Мудрец? - переспросил Барабашка. – Не знаю. Что старый, так это точно, ему уже считай полтысячи лет, а вот мудрец… Во всяком случае за полтысячи лет он всякое повидал. И князей, и разбойников, и иноземных послов. Говорят, что Пётр Первый, когда был маленьким мальчиком, любил устраивать в дубраве, что росла вокруг, потешные бои. Теперь от той дубравы уцелело только с десяток деревьев.
Лисёнка снова внимательно посмотрела на дуб, на его узловатые корни, на дупла в стволе, которые оставило безжалостное время, на людей, присаживающихся на цепь, чтобы сфотографироваться на фоне дуба, и на кварталы домов за Москвой-рекой.
– А ведь когда-то там шумели дремучие леса, – подумала она. Ей стало очень жаль старый дуб, такой одинокий в этом парке, полном людей. И ещё она подумала, что цепь вокруг дуба, рядом с которой толпятся любопытные, ничуточки не похожа на ту, по которой мог бы ходить учёный кот, а больше напоминает ограждение вокруг клетки с орангутангом. Или вокруг скелета динозавра в палеонтологическом музее.
Лисёнке показалось, что дуб смотрит на неё.
Дуб действительно смотрел в сторону Лисёнки, только не на неё, а на далёкий горизонт. Он не был волшебником из сказок, который всё знает и всё умеет, он был живой памятью. Одно дело прочитать про медный бунт в учебнике по истории, и совсем другое услышать того, кто сам ходил в Коломенское и спасся из Москвы-реки, в которую стрельцы загоняли бунтовщиков. Он помнил всё, что случилось с ним и вокруг него. Он был собирателем истории. Истории, а не историй. Часть истории творилась на его глазах. Он помнил, как мимо него, впереди потешных полков, маршировал мальчик Петя. И как любил Петр Первый, император Всероссийский, плавать на яхте из Москвы туда, где прошли его детские годы..
Дуб был деревом и не мог сдвинуться с места, поэтому осенью он просил птиц, которые садились на его ветви отдохнуть перед дальней дорогой и подкрепиться желудями, вернуться к нему весной и рассказать о том, что они видели в тех краях, где провели зиму. Вот и сейчас он смотрел на стайку дроздов, уже плохо различимую, но всё ещё видневшуюся над горизонтом.
Стайка исчезла из вида и Лисёнка поняла, что теперь дуб смотрит прямо на неё. Листья, которых много ещё оставалось в его кроне, громко зашелестели, как будто кто-то встряхнул рядом коробку с мишурой, постепенно затихли, и Лисёнка почувствовала, что её заметили, и что она тоже может войти в историю.
– Барабашка, он что-то сказал? – прошептала она.
– Ну да, только зачем шептаться, тут нет никаких секретов.
Барабашка ненадолго замолчал. Было видно, вернее, слышно, как он переминается и шевелит листья у себя под ногами, как будто сомневается, стоит ли Лисёнке знать, о чём говорил дуб.
– Он сказал, – наконец продолжил Барабашка, – что давно не видел девочки, которая умеет слушать шелест прошедших лет, и что надо её запомнить. На всякий случай. Может быть, когда-нибудь она сама станет историей.
Лисёнка никак не могла решить, что ей делать: обижаться на то, что её припасли “на всякий случай” или гордиться доверием старого дуба, который посчитал, что она может войти в историю. Была бы ромашка, она погадала бы на ромашке, но сейчас не сезон, ромашки не растут. Она уже совсем собралась посоветоваться с Барабашкой – а что тут такого? – как вдруг услышала, что её издали громко зовут по имени.
– Лисёнка, ну чего ты там застряла, корабль через пять минут отчаливает, пойдём скорее, а то следующий будет только через полчаса! - услышала Лисёнка и увидела Неврушку, которая стояла у причала, махала руками и звала её к себе.
– Не “чего”, а “что”, – машинально поправила про себя Лисёнка. Она вспомнила, как огрызнулась на Барабашку и мысленно попросила у него прощения.
Лисёнка последний раз взглянула на дуб и тихо сказала:
– Барабашка, давай, поговорим с дубом в другой раз, когда вокруг не будет столько народа. Лучше весной.
Лисёнка подошла к лестнице, ведущей вниз, к причалу, и громко крикнула:
– Иду!
– Уже иду!
Во поле берёза стояла
– Во поле берёза стояла,
– Во поле кудрявая стояла…
доносилось из дома посреди тундры. Это ребята, приехавшие добровольцами работать на биологическую станцию, третий день безвылазно сидели дома на базе, потому что за окном бушевала такая непогода, что, казалось, сейчас потоки дождя смоют одноэтажный дом, и он понесётся неведомо куда, прочь отсюда. Ребята уже переиграли во все игры, перепели все песни, которые знали, и вот добрались до детсадовских.
– Интересно, какое оно, поле, посреди которого можно спокойно стоять, да ещё и прихорашиваться? – думала полярная берёзка, глядя, как ветер стремительно гонит над морем косматые тучи, из которых на то место, где за кочкой спряталась берёзка, обрушивается дождь со снегом. – Наверное, это место со всех сторон огорожено высокими скалами, так что туда не могут залететь снежные заряды посреди лета, как сейчас, и бураны зимой. И всё оно покрыто мягким мхом, и всюду летают куропатки. Совсем недавно у моей кочки, совсем рядом, куропатка устроила гнездо так близко, что я даже могла укрыть двух птенчиков своими ветками. Жаль, что птенчики так быстро выросли и больше не могли поместиться в моём укрытии. Интересно, та берёза, что стоит в поле, она может укрыть всю маму-куропатку? Может быть, под ней поместится целое гнездо и птенчики не будут толкать друг друга, чтобы забраться в тень, ведь летом у нас ночи совсем не бывает, всё день да день, солнце да солнце?
– Ну, сегодня солнце не очень заметно, –– виновато сказала берёзка, стряхивая с себя очередной снежный сугробик, – но это же не навсегда! Настанет вечер, солнышко опустится, ударится о горизонт, подпрыгнет, поднимется повыше, растопит весь снег и подсушит все кочки вокруг.
Берёзка не заметила, что говорит вслух и не увидела, что у неё есть слушатели. Вернее, один слушатель. Правда, увидеть его было мудрено, потому что это был Барабашка, который упросился-увязался с Неврушкой волонтёром в Кандалакшский заповедник, помогать вести наблюдение за его обитателями, а сейчас вышел посмотреть, скоро ли уляжется непогода. Но услышать-то Барабашку мог любой, и берёзке все время казалось, что рядом с нею кто-то тихонечко хихикает. А при последних словах Барабашка не выдержал и громко расхохотался.
–– Ой, кто тут? – с удивлением спросила берёзка.
– Не бойся, это я, Барабашка.
– А я ничего и не боюсь, разве что пожара, но для этого вся тундра должна высохнуть, а ты погляди, вокруг ну прямо потоп! А чего ты хохотал?
–– Да представил, как у нас в чистом поле у Оки вдруг выросли скалы, а под ними расположился склад игрушечных берёз, упакованных вместо синтепона в мокрый мох. И ночи там не бывает, можно на лампочках сэкономить! Красота!
– Ну что ты зубоскалишь? У вас там, откуда ты приехал, так принято: приезжать в чужие края и насмехаться над их жителями? Хотела бы я послушать твой рассказ о тундре! Одна повесть о нартах, бесколёсном транспортном средстве на оленьей тяге, которым управляет меховой каюр, прикреплённый к шесту-остолу, чего бы стоила!
– Не обижайся, я не хотел тебя обидеть, просто в такую непогоду я стараюсь выискивать смешное везде, где можно и не можно, а то скуксишься и рассеешься унылым мороком.
– Ты что, из этих... Из духов тундры? – недоверчиво спросила берёзка.
– Не то, чтобы из тундры – у нас всё больше леса вокруг. И не то, чтобы из духов, разве что дядька Леший мне приходится дальним родственником, а так всё остальное при мне, – весело и немного хвастливо заявил Барабашка.
– А остальное это что?
– Ну вот, например, мы с тобой разговариваем, потому что дядька научил меня понимать язык деревьев, а ты бы попробовала поговорить с ребятами!
– А ты можешь?
– Могу.
–– Попроси их, чтобы, когда они поедут домой, прихватили меня с собой.
– Ты уверена, что этого хочешь? А что, если тебя возьмут и сделают из тебя гербарий?
– Чего–чего сделают?
– Не чего, а что. Гербарий. Срежут несколько веточек и кусочек корней, расправят, положат между двух листов бумаги и высушат!
–– Ты шутишь? Зачем так мрачно шутить в такую злую непогоду?
Барабашка и сам успел сообразить, что сморозил что-то не то, но у него часто голова не поспевала за языком.
– Прости, это я вспомнил стародавние времена, которые были да все вышли, давно уже никто не делает гербариев. Зачем, когда можно снять хоть фото, хоть кино. У меня иногда прорывается что–нибудь из старых, давно забытых времён, я помню ещё пра–пра–пра... – устанешь повторять все пра – прадедушек этих ребят, что пели про берёзу.
– А-а, только ты постарайся больше так не шутить.
– Ага.
– Тогда попроси, чтобы они меня прихватили с собой. Я много места не займу, а ветки, чтобы не топорщились, можно смотать верёвкой. У меня ветки крепкие, не сломаются, можно тянуть изо всех сил.
– А назад? Или ты собираешься остаться с нами?
– А у вас там бродят олени?
– Нет...
– А какие птичьи караваны летят над вами?
– Не знаю, не замечал...
– А куда вы ходите собирать морошку?
– А мы не ходим, мы едем сюда, к тебе, и здесь её собираем.
– Барабашенька, вот видишь! И зачем мне у вас оставаться?
– Но ведь у нас есть...
– А и у нас есть! Много чего, о чём ты, Барабашка, и не слыхал. И я не слыхала о многих ваших диковинах, для того и прошу взять меня с собой, чтобы посмотреть. Только одно дело сходить в океанариум посмотреть на рыбок, и совсем другое дело жить с рыбками в аквариуме! Вот ты засел в доме и сиднем сидишь на базе, даже с ребятами никуда не выходишь, я тебя сегодня в первый раз увидела, ой! – услышала.
– Ну, ты знаешь, я больше всё по чердакам да кладовкам обретаюсь, разве когда сестрички уж очень просят пойти с ними. А вообще и правда, что это я? Завтра пойду с Неврушкой в маршрут. По–моему, они собирались считать нерп.
– И про мою просьбу не забудь.
– А как же назад? – Барабашка был полон решимости выяснить всё до конца.
– Барабашка, чердачный ты затворник, слыхал ли ты такое слово «Почта»? Не знаю, как у вас, а у нас это одно из самых важных слов. Если не знаешь, на почте принимают посылки.
– Ух ты! Я и забыл... Понимаешь, у нас теперь всё больше электронная почта, а там с посылками как-то не того... Так я могу сам запаковать тебя в посылку и отправить назад!
– Спасибо, договорились. Хочешь, я расскажу тебе, где у нас самая вкусная морошка?
– Нет, спасибо, я ем только запахи, а для этого вполне хватает того, что растёт прямо у порога. Хотя нет! Расскажи! Я отведу туда ребят, а то они носятся с какими-то своими маршрутами да дневниками наблюдений, так что под ноги им смотреть некогда. Интересно, что они там наблюдают?
На следующий день непогода прекратилась, вместо рваных туч в небе засияло солнце, стало так тепло, что захотелось купаться, и некоторые смельчаки ныряли в ледяную воду Баренцева моря. Правда, они тут же выскакивали на берег, но через час снова лезли в воду.
Через пару недель экспедиция подошла к концу, ребята упаковали свои пожитки, завернули берёзку во влажный мох и уехали домой. Неврушка с Барабашкой отнесли полярную гостью к самой красивой и самой раскидистой берёзе, гордо стоящей на поляне у самого обрыва, с которого были видны далёкие поля и перелески, а внизу серебрилась и сверкала Ока. Берёзы сначала не признали друг друга, одна смотрела вверх и старалась понять, где кончается крона и начинается небо, а другая смотрела вниз и видела только кучерявые завитушки среди травы. Но потихоньку, после вежливых вопросов о том, как поживают мама с папой, оказалось, что у них есть общие пра–пра–пра дедушки и бабушки, и тут началось!
– А ты помнишь прабабку-пихту?
– Нет, но лет сто назад внучатый племянник дяди Ясеня стоял рядом с баней и видел, как там парились пихтовыми вениками. Может, это он про нашу бабку?
Неврушка с Барабашкой представили берёзы друг другу и, чтобы не смущать их, отправились к роднику, до которого было не близко. Но и не очень далеко.
Когда они вернулись, берёзы их не заметили. Они как раз вспомнили, что у них есть ещё одна родственница в наших краях, карельская берёза, и сейчас спорили, куда пригласить её в гости. Они не смогли решить этого и на следующий день.
– Пусть приезжает к нам! – говорила полярная берёзка. – У нас такие закаты над морем! А летом солнце не заходит и получается один долгий сияющий закато–рассвет!
– Да, наверное, красиво, как будто солнце встаёт за дальними лугами, только у нас утром в каждой капельке росы горит радуга! А какая эта роса вкусная! Ты же сама её пробовала да нахваливала.
– Ну да, вкусная, не спорю. Только наша вода из ручейков, которые текут из-под снежников, на вкус не хуже, зато она уже со льдом!
– Снег растает, ручейки кончатся, а роса будет по утрам до зимы.
– Так и снежники будут до зимы, они за лето не успевают растаять!
– А ты видела наших куропаток? Не смотри, что они сейчас такие невзрачные, зимой каждое их пёрышко прямо засверкает!
– А наши куропатки зимой оденут белые шубки, а на лапки белые меховые унты!
Слово за слово, и они так расписали каждая свой край, что поразились, как они раньше не замечали этой красоты. Нет, конечно, они видели, что красиво, но красиво как-то буднично, неинтересно. Зато сейчас, когда хотелось удивить новую подругу, каждый родной камушек превращался в сверкающий самоцвет, каждая былинка – в неповторимое чудо. Берёзы так разговорились, что не заметили, как промелькнула одна неделя, потом другая, а рассказать надо было всё больше и больше, так что Неврушка с Барабашкой даже перестали навещать их каждый день. А потом, как-то утром, Неврушка взглянула на календарь и не поверила тому, что увидела. Она отвернулась, посмотрела в окно и снова взглянула на календарь.
– Первое сентября! Через три дня! А у меня...
Неврушка с тоской взглянула на список обязательной литературы, заданной на лето. Она ещё месяц назад начала каждый день обещать себе завтра взяться за чтение, но получилось прочесть только два коротеньких рассказа. А там ещё есть список дополнительной литературы...
– Невруша, о чём задумалась? – раздался голос Барабашки. – Полярная берёзка собралась домой, там скоро снег выпадет, ей надо успеть подготовиться к зиме, закопать поглубже корни да сделать из листьев тёплую подстилку для куропаток, ведь куропатки никуда не улетают. Наша-то берёза так огорчилась, что её новая подруга не захотела остаться, что даже начала желтеть, но вовремя спохватилась и быстро собрала пожелтевшие листья в замечательные жёлтые косынки. Получилось очень красиво и торжественно, самый раз для прощального вечера! И полярная берёзка принарядилась, раскрасила свои маленькие листочки ярким багрянцем.
– Неврушка, - нетерпеливо продолжил Барабашка, - кончай мечтать, сегодня встречаемся на берегу и идём на почту!
– Сегодня? А у меня почти ничего не прочитано...
– И не будет. Ты всё равно не успеешь.
– Что же делать?
– А ты, когда будете писать сочинение по прочитанному, напиши про нас с тобой да про берёзки. Ещё посмотрим, у кого лучше получится!
– А можно?
– А почему нельзя? Твой дед с бабушкой, да и твои мама с папой писали такие сочинения каждый год.
– Ну ладно, попробую. Только полярная березка уезжает уже сегодня, а у меня для неё нет никаких гостинцев!
– Да прямо так уж и никаких, – проговорил Барабашка, – не помнишь, как в этом году мы насушили малины? Вот и пошлём её куропаткам, берёзка будет рассыпать малину под своими ветками, куропатки станут приходить лакомиться необычными вкусностями и долгой полярной ночью болтать с берёзкой о далёких солнечных полянах над Окой.
Берёза, та, которая во поле стояла, не желала расставаться и всё хотела отправиться на север вместе с полярной берёзкой. Уж её отговаривали, отговаривали, а она ничего не хотела слушать. Там же северные вьюги, – убеждали её, – наморозят на ветки столько льда, что ветки не выдержат и обломятся. Вон, полярная берёзка на зиму прячется за кочку, да ещё старается прижаться к земле. Но берёза всё не унималась: «Ерунда! Не сломаюсь! Вон какие крепкие столы да стулья из меня получаются!».
Хорошо, что на почте не нашлось такой большой коробки, в которую поместилась бы посылка с берёзой, и все решили ждать следующего лета, а там что-нибудь придумается.
– Во поле кудрявая стояла…
доносилось из дома посреди тундры. Это ребята, приехавшие добровольцами работать на биологическую станцию, третий день безвылазно сидели дома на базе, потому что за окном бушевала такая непогода, что, казалось, сейчас потоки дождя смоют одноэтажный дом, и он понесётся неведомо куда, прочь отсюда. Ребята уже переиграли во все игры, перепели все песни, которые знали, и вот добрались до детсадовских.
– Интересно, какое оно, поле, посреди которого можно спокойно стоять, да ещё и прихорашиваться? – думала полярная берёзка, глядя, как ветер стремительно гонит над морем косматые тучи, из которых на то место, где за кочкой спряталась берёзка, обрушивается дождь со снегом. – Наверное, это место со всех сторон огорожено высокими скалами, так что туда не могут залететь снежные заряды посреди лета, как сейчас, и бураны зимой. И всё оно покрыто мягким мхом, и всюду летают куропатки. Совсем недавно у моей кочки, совсем рядом, куропатка устроила гнездо так близко, что я даже могла укрыть двух птенчиков своими ветками. Жаль, что птенчики так быстро выросли и больше не могли поместиться в моём укрытии. Интересно, та берёза, что стоит в поле, она может укрыть всю маму-куропатку? Может быть, под ней поместится целое гнездо и птенчики не будут толкать друг друга, чтобы забраться в тень, ведь летом у нас ночи совсем не бывает, всё день да день, солнце да солнце?
– Ну, сегодня солнце не очень заметно, –– виновато сказала берёзка, стряхивая с себя очередной снежный сугробик, – но это же не навсегда! Настанет вечер, солнышко опустится, ударится о горизонт, подпрыгнет, поднимется повыше, растопит весь снег и подсушит все кочки вокруг.
Берёзка не заметила, что говорит вслух и не увидела, что у неё есть слушатели. Вернее, один слушатель. Правда, увидеть его было мудрено, потому что это был Барабашка, который упросился-увязался с Неврушкой волонтёром в Кандалакшский заповедник, помогать вести наблюдение за его обитателями, а сейчас вышел посмотреть, скоро ли уляжется непогода. Но услышать-то Барабашку мог любой, и берёзке все время казалось, что рядом с нею кто-то тихонечко хихикает. А при последних словах Барабашка не выдержал и громко расхохотался.
–– Ой, кто тут? – с удивлением спросила берёзка.
– Не бойся, это я, Барабашка.
– А я ничего и не боюсь, разве что пожара, но для этого вся тундра должна высохнуть, а ты погляди, вокруг ну прямо потоп! А чего ты хохотал?
–– Да представил, как у нас в чистом поле у Оки вдруг выросли скалы, а под ними расположился склад игрушечных берёз, упакованных вместо синтепона в мокрый мох. И ночи там не бывает, можно на лампочках сэкономить! Красота!
– Ну что ты зубоскалишь? У вас там, откуда ты приехал, так принято: приезжать в чужие края и насмехаться над их жителями? Хотела бы я послушать твой рассказ о тундре! Одна повесть о нартах, бесколёсном транспортном средстве на оленьей тяге, которым управляет меховой каюр, прикреплённый к шесту-остолу, чего бы стоила!
– Не обижайся, я не хотел тебя обидеть, просто в такую непогоду я стараюсь выискивать смешное везде, где можно и не можно, а то скуксишься и рассеешься унылым мороком.
– Ты что, из этих... Из духов тундры? – недоверчиво спросила берёзка.
– Не то, чтобы из тундры – у нас всё больше леса вокруг. И не то, чтобы из духов, разве что дядька Леший мне приходится дальним родственником, а так всё остальное при мне, – весело и немного хвастливо заявил Барабашка.
– А остальное это что?
– Ну вот, например, мы с тобой разговариваем, потому что дядька научил меня понимать язык деревьев, а ты бы попробовала поговорить с ребятами!
– А ты можешь?
– Могу.
–– Попроси их, чтобы, когда они поедут домой, прихватили меня с собой.
– Ты уверена, что этого хочешь? А что, если тебя возьмут и сделают из тебя гербарий?
– Чего–чего сделают?
– Не чего, а что. Гербарий. Срежут несколько веточек и кусочек корней, расправят, положат между двух листов бумаги и высушат!
–– Ты шутишь? Зачем так мрачно шутить в такую злую непогоду?
Барабашка и сам успел сообразить, что сморозил что-то не то, но у него часто голова не поспевала за языком.
– Прости, это я вспомнил стародавние времена, которые были да все вышли, давно уже никто не делает гербариев. Зачем, когда можно снять хоть фото, хоть кино. У меня иногда прорывается что–нибудь из старых, давно забытых времён, я помню ещё пра–пра–пра... – устанешь повторять все пра – прадедушек этих ребят, что пели про берёзу.
– А-а, только ты постарайся больше так не шутить.
– Ага.
– Тогда попроси, чтобы они меня прихватили с собой. Я много места не займу, а ветки, чтобы не топорщились, можно смотать верёвкой. У меня ветки крепкие, не сломаются, можно тянуть изо всех сил.
– А назад? Или ты собираешься остаться с нами?
– А у вас там бродят олени?
– Нет...
– А какие птичьи караваны летят над вами?
– Не знаю, не замечал...
– А куда вы ходите собирать морошку?
– А мы не ходим, мы едем сюда, к тебе, и здесь её собираем.
– Барабашенька, вот видишь! И зачем мне у вас оставаться?
– Но ведь у нас есть...
– А и у нас есть! Много чего, о чём ты, Барабашка, и не слыхал. И я не слыхала о многих ваших диковинах, для того и прошу взять меня с собой, чтобы посмотреть. Только одно дело сходить в океанариум посмотреть на рыбок, и совсем другое дело жить с рыбками в аквариуме! Вот ты засел в доме и сиднем сидишь на базе, даже с ребятами никуда не выходишь, я тебя сегодня в первый раз увидела, ой! – услышала.
– Ну, ты знаешь, я больше всё по чердакам да кладовкам обретаюсь, разве когда сестрички уж очень просят пойти с ними. А вообще и правда, что это я? Завтра пойду с Неврушкой в маршрут. По–моему, они собирались считать нерп.
– И про мою просьбу не забудь.
– А как же назад? – Барабашка был полон решимости выяснить всё до конца.
– Барабашка, чердачный ты затворник, слыхал ли ты такое слово «Почта»? Не знаю, как у вас, а у нас это одно из самых важных слов. Если не знаешь, на почте принимают посылки.
– Ух ты! Я и забыл... Понимаешь, у нас теперь всё больше электронная почта, а там с посылками как-то не того... Так я могу сам запаковать тебя в посылку и отправить назад!
– Спасибо, договорились. Хочешь, я расскажу тебе, где у нас самая вкусная морошка?
– Нет, спасибо, я ем только запахи, а для этого вполне хватает того, что растёт прямо у порога. Хотя нет! Расскажи! Я отведу туда ребят, а то они носятся с какими-то своими маршрутами да дневниками наблюдений, так что под ноги им смотреть некогда. Интересно, что они там наблюдают?
На следующий день непогода прекратилась, вместо рваных туч в небе засияло солнце, стало так тепло, что захотелось купаться, и некоторые смельчаки ныряли в ледяную воду Баренцева моря. Правда, они тут же выскакивали на берег, но через час снова лезли в воду.
Через пару недель экспедиция подошла к концу, ребята упаковали свои пожитки, завернули берёзку во влажный мох и уехали домой. Неврушка с Барабашкой отнесли полярную гостью к самой красивой и самой раскидистой берёзе, гордо стоящей на поляне у самого обрыва, с которого были видны далёкие поля и перелески, а внизу серебрилась и сверкала Ока. Берёзы сначала не признали друг друга, одна смотрела вверх и старалась понять, где кончается крона и начинается небо, а другая смотрела вниз и видела только кучерявые завитушки среди травы. Но потихоньку, после вежливых вопросов о том, как поживают мама с папой, оказалось, что у них есть общие пра–пра–пра дедушки и бабушки, и тут началось!
– А ты помнишь прабабку-пихту?
– Нет, но лет сто назад внучатый племянник дяди Ясеня стоял рядом с баней и видел, как там парились пихтовыми вениками. Может, это он про нашу бабку?
Неврушка с Барабашкой представили берёзы друг другу и, чтобы не смущать их, отправились к роднику, до которого было не близко. Но и не очень далеко.
Когда они вернулись, берёзы их не заметили. Они как раз вспомнили, что у них есть ещё одна родственница в наших краях, карельская берёза, и сейчас спорили, куда пригласить её в гости. Они не смогли решить этого и на следующий день.
– Пусть приезжает к нам! – говорила полярная берёзка. – У нас такие закаты над морем! А летом солнце не заходит и получается один долгий сияющий закато–рассвет!
– Да, наверное, красиво, как будто солнце встаёт за дальними лугами, только у нас утром в каждой капельке росы горит радуга! А какая эта роса вкусная! Ты же сама её пробовала да нахваливала.
– Ну да, вкусная, не спорю. Только наша вода из ручейков, которые текут из-под снежников, на вкус не хуже, зато она уже со льдом!
– Снег растает, ручейки кончатся, а роса будет по утрам до зимы.
– Так и снежники будут до зимы, они за лето не успевают растаять!
– А ты видела наших куропаток? Не смотри, что они сейчас такие невзрачные, зимой каждое их пёрышко прямо засверкает!
– А наши куропатки зимой оденут белые шубки, а на лапки белые меховые унты!
Слово за слово, и они так расписали каждая свой край, что поразились, как они раньше не замечали этой красоты. Нет, конечно, они видели, что красиво, но красиво как-то буднично, неинтересно. Зато сейчас, когда хотелось удивить новую подругу, каждый родной камушек превращался в сверкающий самоцвет, каждая былинка – в неповторимое чудо. Берёзы так разговорились, что не заметили, как промелькнула одна неделя, потом другая, а рассказать надо было всё больше и больше, так что Неврушка с Барабашкой даже перестали навещать их каждый день. А потом, как-то утром, Неврушка взглянула на календарь и не поверила тому, что увидела. Она отвернулась, посмотрела в окно и снова взглянула на календарь.
– Первое сентября! Через три дня! А у меня...
Неврушка с тоской взглянула на список обязательной литературы, заданной на лето. Она ещё месяц назад начала каждый день обещать себе завтра взяться за чтение, но получилось прочесть только два коротеньких рассказа. А там ещё есть список дополнительной литературы...
– Невруша, о чём задумалась? – раздался голос Барабашки. – Полярная берёзка собралась домой, там скоро снег выпадет, ей надо успеть подготовиться к зиме, закопать поглубже корни да сделать из листьев тёплую подстилку для куропаток, ведь куропатки никуда не улетают. Наша-то берёза так огорчилась, что её новая подруга не захотела остаться, что даже начала желтеть, но вовремя спохватилась и быстро собрала пожелтевшие листья в замечательные жёлтые косынки. Получилось очень красиво и торжественно, самый раз для прощального вечера! И полярная берёзка принарядилась, раскрасила свои маленькие листочки ярким багрянцем.
– Неврушка, - нетерпеливо продолжил Барабашка, - кончай мечтать, сегодня встречаемся на берегу и идём на почту!
– Сегодня? А у меня почти ничего не прочитано...
– И не будет. Ты всё равно не успеешь.
– Что же делать?
– А ты, когда будете писать сочинение по прочитанному, напиши про нас с тобой да про берёзки. Ещё посмотрим, у кого лучше получится!
– А можно?
– А почему нельзя? Твой дед с бабушкой, да и твои мама с папой писали такие сочинения каждый год.
– Ну ладно, попробую. Только полярная березка уезжает уже сегодня, а у меня для неё нет никаких гостинцев!
– Да прямо так уж и никаких, – проговорил Барабашка, – не помнишь, как в этом году мы насушили малины? Вот и пошлём её куропаткам, берёзка будет рассыпать малину под своими ветками, куропатки станут приходить лакомиться необычными вкусностями и долгой полярной ночью болтать с берёзкой о далёких солнечных полянах над Окой.
Берёза, та, которая во поле стояла, не желала расставаться и всё хотела отправиться на север вместе с полярной берёзкой. Уж её отговаривали, отговаривали, а она ничего не хотела слушать. Там же северные вьюги, – убеждали её, – наморозят на ветки столько льда, что ветки не выдержат и обломятся. Вон, полярная берёзка на зиму прячется за кочку, да ещё старается прижаться к земле. Но берёза всё не унималась: «Ерунда! Не сломаюсь! Вон какие крепкие столы да стулья из меня получаются!».
Хорошо, что на почте не нашлось такой большой коробки, в которую поместилась бы посылка с берёзой, и все решили ждать следующего лета, а там что-нибудь придумается.
